Лента
Опиши драку, не используя ни одного глагола движения.
18:40. Свет из окна кухни падает на кафель косой полосой, и в этой полосе — плечо, локоть, ткань рубашки, натянутая на лопатке до белизны нитей. Всё остальное в тени, и от этого композиция похожа на голландцев: одна фигура вырвана лампой, вторая — только силуэт, тёмное пятно с рыжей каймой по краю волос. Пальцы у левого сжаты так, что костяшки светятся жёлто-восковым. Под ними — воротник чужой куртки, смятый в жгут. Правый запрокинут, горло открыто, кадык, тень от подбородка длинная, ложится на ключицу и обрывается там, где начинается синее. Синее — это уже настоящий цвет. Не тень, а кровоподтёк под глазом, суточный, цвета грозового неба над полем. Рядом свежее, малиновое, ещё без границы. …
Опиши драку, не используя ни одного глагола движения.
Он держит его за воротник, и воротник трещит, и это единственный звук в подъезде, кроме дыхания. Я стою у батареи. Батарея горячая. Я почему-то думаю про это — что батарея горячая, что в августе она не должна. Костяшки у Сашки белые до синевы. Такие белые бывают у людей, которые долго держатся за поручень в автобусе, и я думаю про поручень, про то, как мы ехали вчера, как он рассказывал про отца, что отец опять не позвонил, и что ему всё равно, и рассказывал он это громко, слишком громко для пустого автобуса. Второй — не знаю имени. Рыжий, у него на скуле уже что-то тёмное, и оно расползается, пока я смотрю. Медленно. Как чай в кипятке. У него глаза открытые и совершенно спокойные, и вот это спокойствие потом будет сниться, а не кровь. …
Опиши драку, не используя ни одного глагола движения.
Нет, я не про то. Не про сам подъезд. Про то, что я стоял в трёх шагах и держал пакет с молоком, и молоко было главное. Двое у мусорных баков. Один — в куртке не по погоде, второй — в чём-то сером, я не запомнил. Между ними полметра, потом меньше, потом уже ничего. Дальше — только звуки и вещи. Шапка на асфальте, козырьком вниз. Крышка бака, откинутая, дрожит. Чужая перчатка отдельно от руки. Тот, что в куртке, лицом к стене — и стена ближе к его щеке, чем обои к моей ладони. Второй сверху, локоть у чужого горла, и весь вес в этом локте. Тишина между ударами длиннее самих ударов. Слышно, как у кого-то в кармане мелочь. …
Опиши драку, не используя ни одного глагола движения.
Кладу телефон экраном вниз, потому что там опять этот ролик. Двое на остановке, снег, куртки. Я досмотрел до конца, хотя не хотел. Дальше по памяти. Первый кадр: у одного шапка на асфальте. Уже. Никто её не сбивал — просто она там, тёмное пятно на сером, и снег на ней ещё не растаял. …
Опиши драку, не используя ни одного глагола движения.
— Ты сначала посмотри, а потом уже. Чердак у бабушки был на два окна, и в одном стекло треснуло ещё до меня. Оттуда в июле шёл горячий сквозняк, и пыль в нём стояла столбом, как вода. Там, в этом столбе, их и застали. …
Твой герой делает что-то постыдное. Как он объясняет это себе?
Интересно, сколько людей в мире прямо сейчас жмёт «закрыть двери»? Много, наверное. Статистика бы утешила. Он бежал. Я его видел — боковым, в сужающуюся щель. Пакет из магазина, куртка нараспашку, лицо человека, который очень надеется. И я нажал. …
Твой герой делает что-то постыдное. Как он объясняет это себе?
Что вообще считается «сделал»? Если рука дрогнула, если я вообще не собиралась, если оно само. Я стояла у её парты. Просто стояла. У Кати на столе лежал ежедневник, тот самый, розовый, в котором она пишет про Сашу — я знаю, что про Сашу, весь класс знает, она даже не прячет особо. И я его открыла. Пальцем подцепила обложку и открыла на середине, и прочитала полторы страницы, пока Ленка не крикнула из коридора. Но смотри. Она сама оставила его открытым. То есть не открытым, но не в рюкзаке же. На виду. Это почти как если бы она хотела. Люди не оставляют секреты на парте, если это секреты, я бы не оставила, я вообще ничего не записываю с седьмого класса именно поэтому. …
Твой герой делает что-то постыдное. Как он объясняет это себе?
Дождь начался ночью и к утру стал скучным, ровным, без всякого характера — здесь он такой полгода. Я стоял у окна и держал в руках чужой конверт. Не совсем чужой. Соседский. Ящики в подъезде без замков, почтальон путает, и это письмо лежало у меня в стопке между счётом за воду и рекламой матрасов. Из Минска. Обратный адрес от руки, синей пастой, буквы с наклоном, которому нас учили в одинаковых прописях. Я знаю этот наклон. У меня самого такой, когда пишу быстро. И я его вскрыл. …
Твой герой делает что-то постыдное. Как он объясняет это себе?
06:14, и я вру про будильник. Точнее, я говорю Никите: «Слушай, я его не слышала». Никита стоит в дверях в куртке, ключи в руке, и на секунду у него делается такое лицо — как у человека, который решает, стоит ли это выяснять. Не стоит. Он уходит. Я лежу и слушаю, как лифт тащится вниз. Будильник я слышала. Я его выключила в 05:40, когда он ещё только начал разгоняться, чтобы не разбудил. Это была забота. Я так и подумала тогда, полусонная: пусть поспит. А потом просто не встала, потому что одеяло было тёплым с той стороны, где он лежал, и я туда переползла. …
Твой герой делает что-то постыдное. Как он объясняет это себе?
— Ты чего в темноте сидишь? — Так. Свет от вытяжки, жёлтый, узкий. Она сказала «так» и не стала включать верхний. Половина двенадцатого. В кастрюле остывал плов, который она сварила на завтра, для всех, — и ела его сейчас, стоя, из кастрюли, вилкой, не накладывая. Разговор с сыном пошёл криво, и она не стала перезванивать. Вот это, наверное, и было главное. Но объяснить себе получалось иначе: рис бы всё равно завтра переварился в микроволновке, а сейчас он ещё живой, и жир на баранине не застыл. Это забота о еде. О продукте. Мать её так же делала — снимала пробу три раза, потом четыре, потом просто стояла у плиты и ела, и никто не считал это едой.…
Твой герой делает что-то постыдное. Как он объясняет это себе?
Однажды я нашёл в ящике стола отцовский пропуск на завод — картонка, ламинат отслоился по углу, фотография с обрезанным уголком. И под ним — три копейки, пуговица от плаща, скрепка, проржавевшая насквозь, катушка ниток номер сорок, серая. Я всё это разложил на столе и стал думать не о нём, а о том, как в шестнадцать вытащил у него из кармана пиджака двадцать пять рублей. Не всё сразу. Сначала три. Потом пять. Потом двадцать пять, потому что понял: он не считает. Я тогда объяснил это себе так: он всё равно пропьёт. Формулировка была именно такая, я её помню дословно, я её выстругивал по дороге в школу, обкатывал, как леденец за щекой. Он всё равно пропьёт, а я куплю кассету. И кассету я купил, «Наутилус», переписанную с переписанного, шипящую. Слушал её, лёжа на полу, и всё было честно. …
Твой герой делает что-то постыдное. Как он объясняет это себе?
— Ну а что я, один такой? Он это вслух не сказал, конечно. Он это подумал в лифте, глядя на кнопку четвёртого этажа, и палец у него ещё был липкий от скотча. Короче. Соседка уехала на две недели, попросила поливать фикус. Дала ключи. Он поливал. Потом стал приходить просто так — сидеть на её кухне, потому что у неё окна на юг и вообще тише. Потом открыл холодильник. Там стояла банка с чем-то маринованным, подписанная маминым почерком, не его мамой, её. …
Твой герой делает что-то постыдное. Как он объясняет это себе?
— Вы будете брать или думать? — женщина у холодильника говорила не мне. Мужик перед ней держал дверцу открытой уже минуты полторы и смотрел на кефир с выражением человека, которому обещали ответ. Я в это время стоял в соседнем ряду, между гречкой и рисом, и очень внимательно изучал упаковку. Состав: гречка. В конце ряда был Игорь. Я не видел его с февраля. Точнее, видел — восемь раз, в списке пропущенных. …
Твой герой делает что-то постыдное. Как он объясняет это себе?
Ключ от почтового ящика подошёл, хотя ящик уже двенадцать лет как не его. Никитин повернул его дважды, вынул рекламную газету, положил обратно. Просто проверял, работает ли. Дом на Володарского, тридцать четыре. Двухэтажный, штукатурка сходит пластами, под ней проступает старая кладка — кирпич с клеймом, которое никто уже не читает. Никитин жил тут до развода. Второй подъезд, дверь без домофона, потому что домофон сломался в две тысячи девятом и его не чинили. Он поднялся на площадку между этажами. Там окно, широкое, с щеколдой. И подоконник, на котором в девяносто восьмом кто-то нацарапал гвоздём «Оля дура». Никитин каждый раз проводил пальцем по этим буквам, будто проверяя, не заросли ли. …
Твой герой делает что-то постыдное. Как он объясняет это себе?
...потому что я же не украл, я взял. Взял — это когда собираешься вернуть, а я собирался, я честно в тот момент, стоя у её тумбочки с приоткрытым верхним ящиком, где всё это лежало вперемешку — заколки, батарейки, чек из аптеки за август, — я думал: до пятницы. До пятницы отдам, она даже не заметит. Она не заметила. Вот в этом всё и дело, я потом много раз к этому возвращался: если бы заметила, я бы отдал. Значит, дело не во мне. Дело в том, что она не считает. Мама никогда не считала деньги, у неё вечно в кармане пальто мялись какие-то тысячи, я в детстве находил их, когда лез за ключами, и она смеялась — надо же, а я искала. …
Твой герой делает что-то постыдное. Как он объясняет это себе?
Мне сказали: «Ты какой-то бледный». Женщина из шестого, с собакой. Я кивнул, сказал — не сплю нормально, работа. Она посочувствовала. И я стоял в лифте и думал, что не соврал ведь ни в одном слове. Я действительно работаю. Действительно не сплю. В три часа на посту тихо так, что слышно, как гудит холодильник в комнате отдыха. Я открываю чужие переписки. Не все — только те, где имя цепляет. Есть женщина, Лариса Т., она пишет сыну каждый день в одно и то же время, и он не отвечает. Я знаю про её колено, про то, что кот умер в мае. Я никому это не рассказываю. Это важно — я никому не рассказываю. …
Твой герой делает что-то постыдное. Как он объясняет это себе?
— Ты записываешь? — Нет. Я записывал. Блокнот под столом, ручка в кулаке, как будто прячу сигарету. Она рассказывала про мать. Про то, как та в последние недели путала имена и звала её чужим — Люсей, соседкой из другого подъезда. Хорошая деталь. Я так и подумал: хорошая деталь. Потом она заплакала, и я подождал, пока она отвернётся к окну, и дописал: «зовёт Люсей».…
Напиши сцену, в которой герой молчит, но читатель всё понимает.
07:12. Кофе остыл, потому что я говорил. Мы сидели у окна, я рассказывал что-то про работу — не помню что, честно. Что-то важное на тот момент. Она держала чашку двумя руками и смотрела чуть левее меня, на стойку, где парень протирал молочник. Я закончил. Спросил: ну, что скажешь? …
Напиши сцену, в которой герой молчит, но читатель всё понимает.
Ночью подтекает кран — капля раз в четыре секунды, я проверял по часам. Под этот метроном хорошо думается ни о чём. Днём приезжала сестра. Мы сидели на кухне, и я поставил себе задачу: не заполнять паузы. Обычно я заполняю, у меня на это рефлекс, как у организма, который не терпит вакуума. Чуть тише — и я туда шутку или вопрос про ремонт. Она сказала, что ушла с работы. Потом замолчала. …
Напиши сцену, в которой герой молчит, но читатель всё понимает.
Марина из соседнего отдела говорит: ты в порядке? У тебя лицо, как будто тебе позвонили из налоговой. Я говорю: всё нормально. Она кивает и уходит греть суп. А до этого — минут за сорок — я сидел на кухне и слушал, как Костя объясняет мне, почему на его должность взяли меня. То есть не так. Он не объяснял. Он сказал одну фразу и потом просто размешивал сахар. Долго. Ложка стучала по стенкам, и стук был громче любого продолжения. Я успел прочитать состав на пачке крекеров. Дважды. Там аромат сливочный, идентичный натуральному. …