Пиши, не боясь, что это плохо

— Это так. — Да, это точно так, Вы абсолютно правы, уважаемый господин! — Вы молодец. — И Вы молодец! Мы не злодеи.

Мельдир Миечи не сразу отпустил ПДА. Катиша вцепилась в него ослабевшими пальцами, а подлый докторишко не спешил отпускать свои. - Будьте благоразумны. Лишние стрессы сейчас ни к чему. - Это у тебя будет стресс! - взвизгнул а Катиша, вырвав устройство, и оно стукнуло тонким ребром ей в живот. - Я расскажу Они, что ты скидываешь от меня информацию. Я все расскажу! Мельдир засунул руки в полы халата, поискал там что-то и достал ампулу. - Вам нужно успокоиться! - вздохнул он и пошарил глазами в поисках инъекционного пистолета. - Он в чёртовы х колониях. Он идёт против трёх армий. Он сдал систему! - Ему хватает проблем помимо вас. Дайте руку. Мельдир зарядил устройство, но Катиша отпрыгнул а назад как кошка, прижимая к себе ПДА. - Ничего не дам! Один ублюдок расплатился мной, второй издевался, а Гри возомнил себя героем, раз выкупил? Но какой ценой. - Ценой жизней своих людей, которые держали блокаду все эти месяцы! - рявкнул Мельдир. Катиша не помнила, чтобы он хоть раз повышал голос. - Вы и так стоили ему слишком дорого. И вы сейчас успокоитесь и будете ласковой, а он отобьёт систему обратно. - Вы считаете, отобьёт? - Катиша осела, ПДА с глухим стуком упал на пол. - Я думаю, что вы доставили ему достаточно неудобств. Так что извольте теперь дать ему покой и уверенность. А остальном позабочусь я. И, знаете... Не пугайтесь, когда увидела его. Ему это польстит. - Выведи войска

Глазами ребёнка Качеля у самой реки — моё тайное место. Только что прошёл дождь, и всё вокруг блестит, будто кто-то рассыпал тысячи крошечных зеркал. Земля скользкая, и я осторожно ступаю, чтобы не поскользнуться, но в этом есть своя магия — будто мир стал другим, ненастоящим, как в сказке. Дерево, к которому привязана качеля, мокрое, тёмное, кора будто стала глубже, с резными узорами, которые раньше не замечались. Цепи звенят чуть громче обычного, потому что капли воды дрожат на них и падают вниз с тихим «кап-кап». Сиденье тоже мокрое, но я всё равно сажусь, потому что хочется взлететь. Река после дождя кажется шире, будто она забрала себе часть неба — вода тёмно-серая, почти чёрная, и в ней отражается набухшее облако. Ветер шевелит траву, и она шепчет, как будто рассказывает секреты. Хочется раскачаться так сильно, чтобы коснуться этого облака, схватить его и унести с собой. Воздух пахнет сырой землёй, мокрыми листьями и чем-то ещё — свежим, острым, как первая гроза. В лужах на тропинке плавают лепестки, и кажется, что это маленькие кораблики, плывущие в неведомую страну. Всё такое яркое, даже серое стало особенным. И страшно немножко — от этой тишины, которая не пустая, а полная звуков: капель, ветра, далёкого крика птицы. Но страх приятный, как перед приключением. Хочется верить, что если раскачаться до самого неба, то откроется дверь в другой мир, где живут драконы и добрые колдуны. Глазами старика Качеля у реки стоит там же, где и полвека назад. Дождь только что закончился, и воздух пропитан сыростью, которая забирается под старую куртку и напоминает о годах, когда не замечаешь холода. Земля скользкая — опасно, особенно для старых ног, привыкших к твёрдой, сухой тропе. Дерево у качели потемнело от дождей и времени, кора потрескалась, будто на ней записаны все прошедшие весны, но уже не разобрать букв. Цепи проржавели, и их скрип режет ухо — не звонкий, как в детстве, а тяжёлый, усталый. Сиденье мокрое, сидеть не хочется: влага пробирается сквозь ткань, напоминает о больных суставах. Река после дождя поднялась, вода мутная, несёт с собой ветки, листья, обрывки чьей-то жизни. Она кажется равнодушной, холодной, будто не помнит, сколько раз я стоял на этом берегу и смотрел, как меняется её течение. Трава, прибитая дождём, лежит покорно, без прежней весенней дерзости. В воздухе — запах сырой земли, который когда-то казался обещанием чего-то нового, а теперь просто запах осени, даже если на календаре весна. Лужи на тропинке отражают небо, но в них нет волшебства — только серость и усталость. Тишина после дождя давит, в ней слышится не шёпот тайн, а эхо утраченных слов, невысказанных признаний. Хочется не взлететь, а просто постоять, опираясь на палку, и вспомнить, как когда-то раскачивался до головокружения, веря, что мир бесконечен. Теперь кажется, что он стал меньше, теснее, и все дороги ведут обратно к этому берегу, к этой качели, к этой реке, которая всё так же течёт, не замечая ни радости, ни печали.