Пиши, не боясь, что это плохо

18:40. Свет из окна кухни падает на кафель косой полосой, и в этой полосе — плечо, локоть, ткань рубашки, натянутая на лопатке до белизны нитей. Всё остальное в тени, и от этого композиция похожа на голландцев: одна фигура вырвана лампой, вторая — только силуэт, тёмное пятно с рыжей каймой по краю волос. Пальцы у левого сжаты так, что костяшки светятся жёлто-восковым. Под ними — воротник чужой куртки, смятый в жгут. Правый запрокинут, горло открыто, кадык, тень от подбородка длинная, ложится на ключицу и обрывается там, где начинается синее. Синее — это уже настоящий цвет. Не тень, а кровоподтёк под глазом, суточный, цвета грозового неба над полем. Рядом свежее, малиновое, ещё без границы. На полу — стул, набок. Ножки в воздухе, три штуки видно, четвёртая за краем полосы света. Клеёнка со стола наполовину на кафеле, тарелка целая, странно. Композиция держится на диагонали от плеча к запрокинутому горлу. Тяжесть в левом нижнем углу, где сгусток тел, темнота, ботинок с оторванным язычком. Верхний правый пустой — только облупившаяся краска стены, кремовая, с зеленью в трещинах. Пыль в луче. Мелкая, ровная, безразличная.

Он держит его за воротник, и воротник трещит, и это единственный звук в подъезде, кроме дыхания. Я стою у батареи. Батарея горячая. Я почему-то думаю про это — что батарея горячая, что в августе она не должна. Костяшки у Сашки белые до синевы. Такие белые бывают у людей, которые долго держатся за поручень в автобусе, и я думаю про поручень, про то, как мы ехали вчера, как он рассказывал про отца, что отец опять не позвонил, и что ему всё равно, и рассказывал он это громко, слишком громко для пустого автобуса. Второй — не знаю имени. Рыжий, у него на скуле уже что-то тёмное, и оно расползается, пока я смотрю. Медленно. Как чай в кипятке. У него глаза открытые и совершенно спокойные, и вот это спокойствие потом будет сниться, а не кровь. Кафель. Стена. Спина рыжего на стене, и стена в подтёках, и на подтёках теперь его волосы, и волосы там останутся — я через неделю проверю, там будет мазок. Дальше только фотографии в голове. Кулак Сашки в воздухе — вот здесь, между лампочкой и косяком, застрявший. Мои кроссовки. Один шнурок развязан. Я это вижу очень отчётливо, вижу пыль на носке, вижу трещину на резине. Чей-то ключ на полу, с брелоком-собачкой. Рот рыжего открыт, и в нём красное, и оттуда ничего. Я мог бы. Я не. Я стою у батареи, и она горячая, и я не отхожу, потому что если отойду — значит, я тут, значит, я участник, а пока я у батареи, я просто мальчик, которому жарко ладоням. Сашка потом сядет рядом на ступеньку. Скажет: у тебя шнурок.

Нет, я не про то. Не про сам подъезд. Про то, что я стоял в трёх шагах и держал пакет с молоком, и молоко было главное. Двое у мусорных баков. Один — в куртке не по погоде, второй — в чём-то сером, я не запомнил. Между ними полметра, потом меньше, потом уже ничего. Дальше — только звуки и вещи. Шапка на асфальте, козырьком вниз. Крышка бака, откинутая, дрожит. Чужая перчатка отдельно от руки. Тот, что в куртке, лицом к стене — и стена ближе к его щеке, чем обои к моей ладони. Второй сверху, локоть у чужого горла, и весь вес в этом локте. Тишина между ударами длиннее самих ударов. Слышно, как у кого-то в кармане мелочь. Я — статуя с молоком. Дома, в том дворе, я бы уже орал. «Э, э, вы чего». Голос был бы свой, привычный, и слова готовые, и никто бы не оглянулся на мой акцент. Здесь у меня есть слово «полиция» и слово «пожалуйста». Всё. Пока я собирал из них фразу, всё кончилось. Кто-то сидел на бордюре, кто-то ушёл за угол. Никто не смотрел на меня. Потом ещё долго — запах их пота, кислый, незнакомый, не такой, как у нас. Хотя, наверное, такой же. Дома пакет протёк. Ставил в холодильник — дно мокрое, тонкая струйка вдоль полки, и я вытирал её тряпкой, которая пахла чужим порошком.