В четверг внучка пришла на репетицию в парк и спросила руководителя, нельзя ли деду к ним в оркестр.
— Аркадию Семёновичу? — Вадим Петрович Зуев аккуратно сложил пюпитр. — Знаю. В восемьдесят шестом я просился к нему в заводской. Он послушал полминуты и сказал: «Не годен». При всех.
Внучка покраснела.
— Да я не злюсь, — сказал Зуев, и это была правда. — Я из-за него этот оркестр и собрал. У меня тут все такие: кого не взяли, кто тридцать лет не играл, кто ноты по слогам читает. Мы, может, и вступаем раньше. Зато каждую субботу.
Он защёлкнул футляр.
— А ваш дед придёт и будет слушать, как мы фальшивим. Мне ребята только-только перестали бояться играть. Пусть сначала послушает. Из зала.
Это противник романа про трубача. Спросите Аркадия Семёновича — он скажет, что Зуев мстит. А у Зуева своя правда, и она не про месть: он бережёт людей, которых когда-то тоже назвали негодными. И, что неприятнее всего, кое в чём он прав.
Сегодня пишем сцену глазами противника.
Строим роман: противник
Противник — не обязательно злодей. Чаще это человек, которому герой мешает так же, как он герою. У него своя цель, своя обида и своя правда. Плохой противник просто злой. Хороший по-своему прав, и если читатель хоть на минуту встанет на его сторону, роман от этого только выиграет.
Шпионка, участница «Пиши. Пиши!», советует делать противников не менее выразительными, чем главные герои. Один герой, который всё время на виду, быстро надоедает. А про того, кто стоит напротив, сразу хочется узнать побольше.
Противником бывает и болезнь, и море, и сама жизнь. Но сегодня найдите человека: с ним интереснее спорить.
Угол: с той стороны
Сегодня мы смотрим на вашего героя глазами противника. В своей истории противник — главный герой, и в этой сцене он прав.
Вспомните «Моцарта и Сальери». Сальери не считает себя злодеем: «Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет — и выше». Он уверен, что восстанавливает справедливость. Мы с ним не согласны, но слушаем его монолог до конца.
Дайте противнику сказать о герое что-нибудь верное. Такое, с чем читатель, поморщившись, согласится хотя бы наполовину.
Примеры
Вчерашние герои встречают своих противников.
Рапорт.
«Ему мешает начальник Колесов, потому что тот считает, что людей надо отдавать живым, а не папкам»
Рапорт Рябова лежал у Колесова на столе с обеда: командировка в соседнюю область, двое людей, неделя.
— Опять девочка? — спросил заместитель.
— Опять. — Колесов снял очки. — Пять лет он с этой папкой. А ты помнишь, что было в ту неделю? Паводок. Полрайона под водой, люди на крышах сидели. Я ему людей не дал — я их туда отдал. И правильно сделал.
Он написал на рапорте: «Отказать. Людей нет».
Потом достал из ящика фотографию внучки и долго на неё смотрел. Внучке было столько же, сколько той девочке тогда.
Сотник.
«Ему мешает сотник Брам, который на самом деле держал тот перевал, потому что песня поёт не про него»
В трактире у первой заставы снова пели про мечника. Старый сотник Брам дослушал до «снег был по грудь» и поставил кружку.
— Двадцать лет этот мечник тут ходил, ныл про свой перевал, — сказал он трактирщику. — А на перевале был я. И ещё сорок человек, из которых вернулось шестеро.
— Так спой свою, — сказал трактирщик.
— Кто её станет слушать. — Брам постучал деревяшкой вместо ноги по полу. — В песне должен быть один. И красивый. Мечом он, правда, владел лучше всех нас, этого не отнять.
Утром Брам пошёл в столицу. Медленно, на одной ноге, но пошёл.
Суп.
«Ему мешает Светка, потому что тридцать восемь лет рядом с ним была она, а не Ленка»
— Знаю я про его Ленку, — сказала Светка сестре по телефону. — Тридцать восемь лет знаю. Думаешь, я слепая? Он её страницу каждый вечер открывает, а яркость у него на полную.
Она помешала суп.
— А кто его из гаража таскал, когда он пил? Ленка? Кто с его матерью последний год сидел? Я ведь тогда не залетела, Галь. Я ребёнка хотела. От него. И получила.
Из комнаты бормотал сериал. Она его не смотрела — слушала, не встанет ли Коля.
— Пусть едет, — сказала она. — Держать не буду.
И заперла входную дверь на оба оборота. Так она её не запирала никогда.
Колесов спасал живых, Брам держал перевал, Светка тридцать восемь лет была рядом. Каждый мешает герою, и каждый по-своему прав. А детали делают их живыми: фотография внучки в ящике, деревяшка вместо ноги, дверь на оба оборота.
С нами пишут
Мои гости из прошлого тоже взглянули на своих героев с той стороны. Напомню: это не цитаты, а моя фантазия о том, как они могли бы выполнить задание.
Гоголь.
«Ему мешает помещица Коробочка, потому что вдову всякий обманет и она боится продешевить»
Ночью Настасья Петровна не спала. Лежала, слушала, как скребётся мышь, и считала.
Пятнадцать рублей ассигнациями за восемнадцать душ. Мёртвых. Это сколько ж выходит на душу? Выходило мало.
«Обманул, — думала она, — как есть обманул. Вдову всякий обманет: мужа нет, заступиться некому. Пеньку в прошлом году продешевила. Мёд продешевила. А ну как мёртвые нынче в цене? Не станет же человек за пустое деньги платить».
Под утро она велела закладывать и поехала в город — узнать, почём нынче ходят мёртвые души.
Толкин.
«Ему мешает дракон, потому что двести лет спит на этом золоте и знает в нём каждую монету»
Смауг проснулся оттого, что стало сквозить.
Он открыл один глаз. Золото лежало как лежало. Двести лет он спал на нём и знал каждую монету боком, как знают свою постель. И вот — сквозит. Слева, у самого хвоста, где стояла двуручная чаша.
Чаши не было.
«Воры, — подумал Смауг без злости, почти устало. — Гномы. Они ведь тоже всё это у кого-то взяли — у горы. Только я не жалуюсь, а они поют песни».
Он поднялся. Медленно, с удовольствием, как поднимается тот, кто прав.
Ремарк.
«Ему мешает Канторек, потому что искренне верит в то, что говорил нам в классе»
На улице я столкнулся с Кантореком. Он обрадовался мне по-настоящему, схватил за обе руки.
— Боймер! Мой мальчик! Я каждое утро читаю сводки и думаю о вас. О всех вас, поимённо.
У него было то же пенсне и тот же шарф. Он похудел.
— Я ведь подал прошение, — сказал он тише. — В первую же неделю. Отказали: возраст, зрение. Вы не представляете, Боймер, каково это — посылать других.
Я хотел сказать ему про Кеммериха. Про то, сколько нас осталось из класса. Он смотрел на меня так, как смотрит человек, который всю жизнь говорил правду и ни разу в ней не усомнился.
— Да, господин учитель, — сказал я. — Не представляю.
Коробочка боится продешевить, Смауг недосчитался чаши, Канторек верит каждому своему слову. Ни один из них не считает себя злодеем. Хотя, если честно, к Смаугу у меня вопросы.