На батарее сохла варежка. Одна. Вторая, наверное, где-то в снегу, ну и ладно. Из кухни пахло чем-то тёплым и подгоревшим, а во дворе, прямо под окном, лежала на боку старая ванна, которую кто-то выволок к гаражам ещё осенью. Утром её засыпало. Только край торчал, белый с рыжей полосой. Я думал: она спит. Ванна. Легла на бок, как кот, и ждёт. Если тихо подойти и постучать по ней снизу, она ответит. Не голосом, а гулом, таким длинным, как от колокола, только чуть обиженным. Я постучал. Она загудела. В снегу сверху что-то осыпалось. Мне показалось, что она вздохнула. Я сказал ей «до завтра» и побежал, потому что варежка одна и рука мёрзла. Ванна у гаражей. Ещё Толик выносил, в октябре. Толик умер в январе, а ванна лежит. Никто не заберёт: тяжёлая, чугун, кому надо. Мальчик к ней подошёл, в одной варежке, стукнул кулаком по днищу. Загудела. Он что-то ей сказал и убежал. Я стоял у окна с чашкой и не мог вспомнить, что мы с Толиком спорили в тот день, когда её тащили. Что-то про доски, чтобы под неё подложить. Он не подложил. Она вмёрзла. Чай остыл. На батарее сохла варежка, одна, детская, красная, откуда она у меня.