Стучит по батарее ключом, три раза, потом ждёт. Так делали всегда. Кто ответит — неясно, никого уже, но рука помнит. Двор на Пролетарской, дом с башенкой. Я там сидел на ступеньках в семь лет и смотрю сейчас, в семьдесят два, и это одно и то же крыльцо, только ступенька теперь на одну ниже, потому что асфальт нарастили. Тогда. Ступенька тёплая, потому что солнце с обеда лежит на ней. Из окна над головой пахнет луком, это у Гарнавичей жарят. Кот у подвала, серый, с порванным ухом, он мой, хотя ничей. Из арки выезжает грузовик с хлебом, и все, кто во дворе, знают, что надо бежать к чёрному ходу магазина, там дадут горбушку. Я не бегу. Я жду отца, он выйдет из подъезда, свистнет, и мы пойдём на речку. Башенка наверху, я на неё не смотрю, она просто есть. Как небо. Как двор. Всё стоит на месте, и будет стоять, и мне пять минут кажутся долгими. Сейчас. Ступенька холодная, сентябрь. Окно Гарнавичей заложено кирпичом, там теперь нотариус. Подвал заварен. Арку сузили, хлебная машина сюда не въедет, да и хлеб не привозят, его в сетевом за углом. Я смотрю на башенку. Штукатурка отошла, видно кладку, и в кладке кирпич с клеймом «Т.Б.», это Тимофей Бузов, завод был за оврагом. Отец так и не свистнул в тот день, вернулся поздно, а я уснул на ступеньке, и мама меня ругала. Стучу по батарее ещё раз. Она в подъезде, чугунная, та же. Звук идёт по стояку вверх, на третий, на четвёртый, и там, наверху, никого нет, чтобы ответить, но батарея всё равно передаёт.