Дождь такой мелкий, что его даже не видно, только асфальт блестит под фонарём. Три часа ночи. Собака у Егоровых лает и лает, и никто, вообще никто её не затыкает. Я стою в окне в одной футболке, и мне семь. Синие огни ездят по потолку и по маминому лицу. Красиво. Мама держит мою руку так, что пальцы белые. Дедушку несут на стуле, как короля. Он в носках, один носок дырявый, и я хочу крикнуть про носок, но мама говорит тихо, тихо, тихо. Он поднимает руку. Я тоже машу. Утром он вернётся, мы доделаем кораблик, там мачта осталась. Я стою в окне напротив, и мне восемьдесят. Те же огни. Я знаю, куда едет эта машина, я ездил в ней два раза и оба раза думал, что последний. Колени болят стоять, а сесть нельзя, тогда не видно. Витька. Мы с ним на этой лавке сорок лет, семечки, домино, потом просто сидели. Он в носках. Пацан в окне машет, машет, дурак маленький, и Витька ему тоже, рукой, из-под одеяла. Вот так. Пацан ещё думает — до утра. А я думаю — лавка. Одна теперь. Или ходить на неё, или нет. Собака замолчала. Дождь всё такой же, его не видно.