— Ты сначала посмотри, а потом уже. Чердак у бабушки был на два окна, и в одном стекло треснуло ещё до меня. Оттуда в июле шёл горячий сквозняк, и пыль в нём стояла столбом, как вода. Там, в этом столбе, их и застали. Швабра — прислонена к балке, но не так, как ставят швабру. Наклон неправильный, злой. Щетина растрёпана в одну сторону, будто её держали за горло. Напротив — старый торшер без абажура, на трёх ногах, и одна нога у него подогнута. Плафон свёрнут набок. В плафоне — трещина через всё стекло, свежая, с белой каймой. Между ними на полу — расстояние в полтора шага. Ровно то расстояние, на котором уже поздно объясняться. Пыль осела не везде. На досках чистая полоса, длинная, от швабры к торшеру, и по краям её — валики серого. Что-то там было, и его больше нет. У торшера в шнуре узел. Тугой, двойной, из тех, что сами не завязываются. Швабра стоит без черенка на конце — резинка сорвана, лежит отдельно, у стены, вывернутая наизнанку. Бабушка сказала: сквозняк. Я сказал: ага. Внизу нас ждал чай, и я весь вечер думал, кто из них начал. По плафону выходило — торшер. По резинке — швабра. Утром швабра была в кладовке, торшер в углу, между ними два метра и коробка с ёлочными игрушками. Кто-то их развёл.