С утра во дворе кто-то пилит дрова, и звук этот, знаете, ровный, неторопливый, под него я и полез на верхнюю полку, куда не заглядывал, пожалуй, лет десять. Достал Паустовского, серый томик с отбитым уголком, открыл наугад, и оттуда выпал листок в клетку, сложенный вчетверо и пожелтевший до цвета крепкого чая. Почерк мой, только молодой, с наклоном вправо, такой уверенный, что мне даже стало немного неловко за того парня: «Март семьдесят второго. Если к тридцати не напишу повесть — брошу всё и уйду в геологи». Повесть я так и не написал, в геологи тоже не ушёл, а пошёл, как вы знаете, в школу и сорок лет объяснял чужим детям, где ставить запятую перед «который». Сидел я с этой бумажкой на табуретке долго. Хотелось ему что-нибудь ответить, тому, с наклоном: что ничего страшного, что планы вообще меняются без спроса и что геологам, между прочим, тоже бывает скучно в палатке под дождём. Но ответить ему некуда, вы же понимаете. Я положил листок обратно, между сто двенадцатой и сто тринадцатой страницей, и поставил книгу на место, чуть левее, чем она стояла.