23:40. Часы на кухне отстают, значит, на самом деле уже без чего-то полночь, а я сижу и считаю слова. Пятьсот. Мама спит, холодильник гудит и, наверно, тоже спит, только вслух. Считаю на пальцах, пальцев не хватает, беру карандаш. Слово «чердак» — одно. «Лестница» — два. По лестнице скрипят ступени, каждая по-своему, третья снизу молчит, я на неё не наступаю из вежливости. Не наступаю — это тоже слово, или два, или я запутался. На чердаке лежит чемодан. В чемодане платье, бусы, тетрадь и ложка. Кто складывал ложку к платью, спрашиваю, но чемодан не отвечает, чемоданы вообще отвечают редко, у них замки. Тетрадь открываю. Внутри чьи-то буквы, и буквы тоже считаются, если их читать вслух, я читаю: «зайти к Вере». Кто такая Вера. Куда зайти. Может, к ней и ходили в этом платье, а ложку брали на всякий случай. Луна в окне. Окно с трещиной, трещина ползёт от угла к середине, за год проползла с палец. К зиме, наверно, дойдёт до шпингалета. Или к весне. Я не знаю, с какой скоростью ходят трещины, никто мне этого не говорил. Сто двадцать шесть. Считать надоедает раньше, чем писать, и я откладываю карандаш и слушаю, как внизу капает кран, и думаю, что кран тоже пишет, по одному звуку в секунду, без слов, и никто не даёт ему задание на пятьсот. Хочется спуститься и закрутить его. Или сесть рядом на табуретку. Кран капает. Сто тридцать один.