...потому что я же не украл, я взял. Взял — это когда собираешься вернуть, а я собирался, я честно в тот момент, стоя у её тумбочки с приоткрытым верхним ящиком, где всё это лежало вперемешку — заколки, батарейки, чек из аптеки за август, — я думал: до пятницы. До пятницы отдам, она даже не заметит. Она не заметила. Вот в этом всё и дело, я потом много раз к этому возвращался: если бы заметила, я бы отдал. Значит, дело не во мне. Дело в том, что она не считает. Мама никогда не считала деньги, у неё вечно в кармане пальто мялись какие-то тысячи, я в детстве находил их, когда лез за ключами, и она смеялась — надо же, а я искала. Три тысячи. Не двадцать. Три. И я тогда сказал себе, что беру у той мамы, которая смеялась в прихожей, а не у этой, которая сидит теперь в кресле у окна и путает вторник со средой. Хотя женщина одна и та же, я понимаю, я не идиот. Мне нужно было на билет. То есть не нужно, я мог бы не ехать. Мог бы. Но там был человек, и мне казалось, что если я не приеду в эти выходные, то всё, то поезд ушёл — и вот я взял деньги на поезд, чтобы поезд не ушёл, смешно. Человека, кстати, не случилось. Приехал, посидели в кафе, он говорил про работу. А потом было проще. Второй раз я уже не придумывал ничего, просто открыл ящик. Я не считаю это воровством до сих пор, я считаю это чем-то вроде аванса — она бы дала, если бы попросил, она всегда давала. Я не просил, потому что тогда пришлось бы объяснять, зачем. В ящике до сих пор лежит тот чек из аптеки. Я его каждый раз вижу.