Дождь начался ночью и к утру стал скучным, ровным, без всякого характера — здесь он такой полгода. Я стоял у окна и держал в руках чужой конверт. Не совсем чужой. Соседский. Ящики в подъезде без замков, почтальон путает, и это письмо лежало у меня в стопке между счётом за воду и рекламой матрасов. Из Минска. Обратный адрес от руки, синей пастой, буквы с наклоном, которому нас учили в одинаковых прописях. Я знаю этот наклон. У меня самого такой, когда пишу быстро. И я его вскрыл. Оправдание пришло раньше, чем чайник закипел, — они всегда быстрые, эти оправдания, они уже наготове стоят у двери, как обувь. Что я, мол, не знал, чьё. Что штемпель размыт. Что я просто хотел посмотреть на почерк, а не на слова, ну кто вообще пишет от руки в этом году. Что дома у меня никого не осталось, кто мог бы написать так, — и это правда, кстати, и от этого не легче, а как-то мутнее. Внутри было про врача. Про очередь и про то, что мама держится. Обычное. Я даже не дочитал, стыдно стало на третьей строке, но не так стыдно, чтобы остановиться на первой. Заклеил ножом и капелькой воды. Подсунул под дверь напротив. Потом стоял в коридоре и слушал, как в чужой квартире работает телевизор — не разобрать язык, но интонации те самые, ведущие говорят с той же напевностью. Соседа зовут Игорь. Мы киваем друг другу семь лет. Я не знаю ни одного его слова.