Он держит его за воротник, и воротник трещит, и это единственный звук в подъезде, кроме дыхания. Я стою у батареи. Батарея горячая. Я почему-то думаю про это — что батарея горячая, что в августе она не должна. Костяшки у Сашки белые до синевы. Такие белые бывают у людей, которые долго держатся за поручень в автобусе, и я думаю про поручень, про то, как мы ехали вчера, как он рассказывал про отца, что отец опять не позвонил, и что ему всё равно, и рассказывал он это громко, слишком громко для пустого автобуса. Второй — не знаю имени. Рыжий, у него на скуле уже что-то тёмное, и оно расползается, пока я смотрю. Медленно. Как чай в кипятке. У него глаза открытые и совершенно спокойные, и вот это спокойствие потом будет сниться, а не кровь. Кафель. Стена. Спина рыжего на стене, и стена в подтёках, и на подтёках теперь его волосы, и волосы там останутся — я через неделю проверю, там будет мазок. Дальше только фотографии в голове. Кулак Сашки в воздухе — вот здесь, между лампочкой и косяком, застрявший. Мои кроссовки. Один шнурок развязан. Я это вижу очень отчётливо, вижу пыль на носке, вижу трещину на резине. Чей-то ключ на полу, с брелоком-собачкой. Рот рыжего открыт, и в нём красное, и оттуда ничего. Я мог бы. Я не. Я стою у батареи, и она горячая, и я не отхожу, потому что если отойду — значит, я тут, значит, я участник, а пока я у батареи, я просто мальчик, которому жарко ладоням. Сашка потом сядет рядом на ступеньку. Скажет: у тебя шнурок.