Кто вообще придумал, что чай надо помешивать так долго? Мама сидит напротив, и ложка ходит по кругу, по кругу, сахар давно растворился, а она всё крутит, и я смотрю на её руку, на кольцо, которое стало ей велико и съезжает к суставу, и думаю про то, что в этой кухне я не был с февраля, что занавеска та же, а вот холодильник новый, и кто его ей привёз, кто поднимал на четвёртый этаж, и почему я узнаю об этом вот так, глазами, а не из её звонка, которого не было, потому что и звонка моего не было тоже. — Ты ешь-то? — говорит она. Я киваю. Она кивает тоже. Ложка останавливается. За стеной у соседей телевизор, кто-то смеётся записанным смехом, и в этом смехе проходит, наверное, минута, а может, две, я не знаю, я не смотрю на часы, я смотрю, как она берёт с блюдца печенье, ломает пополам, кладёт половинку обратно и вторую тоже кладёт обратно, и руки её теперь лежат на столе, просто лежат, ладонями вниз, и я вдруг вижу, что у неё на левой большое коричневое пятно, которого раньше не было, или было, а я не смотрел. Она открывает рот. Закрывает. Я знаю, что она хочет спросить про Лену. Она знает, что я знаю. Спросит — и я скажу, что всё нормально, и она поймёт, что ненормально, и мы оба будем сидеть с этим нормально между нами, как с этим печеньем, разломанным и никому не нужным. Поэтому она молчит. И я молчу, потому что если начну, то не про Лену, а про то, что мне сорок один, и я до сих пор не умею сказать ей, что она мне нужна, что в феврале я приехал не потому что скучал, а потому что боялся, а сейчас приехал потому что скучал, и разницы этой она никогда не узнает. Чайник щёлкает. Остыл, снова включился. — Ещё налить? — спрашивает она. — Налей. И она встаёт, и ложка снова начинает ходить по кругу.