Дождь с утра, мелкий, и оконная рама на кухне у бабы Лиды опять протекала в угол, туда ставили тряпку. Тряпка была всегда одна и та же, вафельная, серая от старости. Я про неё почему-то вспомнила сегодня, когда мыла свою сковородку. Там кухня была маленькая, метров пять. Стол у окна, табуретка с треснувшей фанерой, на которой надо было сидеть аккуратно, чтобы не защемило. Плита газовая, с одной конфоркой, которая горела криво, жёлтым. На ней баба Лида жарила оладьи. Не пекла, не готовила, жарила, она так говорила. Я сидела на этой табуретке лет с пяти. Потом с двенадцати. Потом приезжала на выходные из общаги, уже взрослая вроде, и всё равно садилась туда же, и она всё равно ставила передо мной тарелку. Тесто она мешала ложкой в эмалированной миске с отбитым краем, у миски был свой звук, глухой такой. Масло на сковороде трещало. Ладонью проверяла, горячо ли. Никогда не обжигалась. Мы почти не разговаривали. Она спрашивала, ела ли я, я говорила да, она клала оладьи. Всё. Дождь по стеклу, тряпка в углу, свет из окна серый, а от конфорки жёлтый, и от этого её руки в муке казались тёплыми даже на вид. Сковородку я забрала, когда квартиру продавали. Чугунная, тяжёлая, ручка обмотана изолентой. Оладьи на ней у меня выходят не такие. Наверно, тесто не так мешаю. Или конфорка ровная.