Однажды отец вернулся с работы в четыре. Не в семь, как всегда, а в четыре, и я это запомнил, потому что по телевизору ещё шли мультики. Мне было девять. Он не снял пальто. Прошёл на кухню прямо в ботинках, мама заметила, открыла рот и почему-то ничего не сказала. Он сел. Пальто топорщилось, воротник закрывал ухо. Достал из кармана пачку, посмотрел на неё, положил на стол рядом с хлебницей. Он тогда уже год как бросил. Я стоял в дверях и ждал реплики. У нас в доме всегда были реплики. «Ну что, артисты?» — с порога. «Кто съел мою половину?» Что-то такое. Мне казалось, что вот сейчас он выдаст текст и всё встанет на место. Не выдал. Мама поставила перед ним чай. Он обхватил кружку двумя руками, хотя на кухне было жарко, и смотрел в неё долго. Потом кот прыгнул ему на колени, и отец сказал коту «ага». Единственное слово за вечер. Коту. Меня увели. Сестра шёпотом спросила, умер кто-то, и я сказал нет, хотя не знал. Я понял только, что смотрю на сцену, где актёр вышел, а текст ему забыли написать. И что мама тоже это поняла — она ведь ничего не спросила. Она мыла чистую тарелку. Через двадцать лет я сам сел на кухне в куртке. Жена посмотрела на меня и тоже пошла мыть тарелку. Я, честно, до сих пор не знаю, откуда она знала, что спрашивать нельзя. Куртку я так и не снял до ночи. Спал в ней. Кот был другой.