Ключ от почтового ящика подошёл, хотя ящик уже двенадцать лет как не его. Никитин повернул его дважды, вынул рекламную газету, положил обратно. Просто проверял, работает ли. Дом на Володарского, тридцать четыре. Двухэтажный, штукатурка сходит пластами, под ней проступает старая кладка — кирпич с клеймом, которое никто уже не читает. Никитин жил тут до развода. Второй подъезд, дверь без домофона, потому что домофон сломался в две тысячи девятом и его не чинили. Он поднялся на площадку между этажами. Там окно, широкое, с щеколдой. И подоконник, на котором в девяносто восьмом кто-то нацарапал гвоздём «Оля дура». Никитин каждый раз проводил пальцем по этим буквам, будто проверяя, не заросли ли. Сегодня он не только провёл пальцем. Он открыл окно, влез на подоконник и сел там, свесив ноги во двор. Пятидесятилетний мужчина в пальто. Если бы кто вышел — что бы он сказал. Ничего бы не сказал. Это не проникновение. Ключ дали ему законно, никто не просил вернуть. Он никому не мешает, он ничего не берёт. Дом всё равно расселяют, к декабрю тут будет пустота и опечатанные двери, а он просто приходит попрощаться, как ходят на кладбище — туда ведь ходят, и это нормально, за это не осуждают. И вообще: он платил за эту квартиру шестнадцать лет. Что-то в этих стенах его. Во дворе стояла женщина с пакетом и смотрела вверх. Никитин не слез. Он поднял руку — вроде как поздороваться. Женщина отвернулась и пошла к первому подъезду, и он видел, как она достаёт телефон. Кирпич под ладонью был холодный, шершавый. На нём тоже стояло клеймо, буквы «Т.П.», год стёрся.