— Ты записываешь? — Нет. Я записывал. Блокнот под столом, ручка в кулаке, как будто прячу сигарету. Она рассказывала про мать. Про то, как та в последние недели путала имена и звала её чужим — Люсей, соседкой из другого подъезда. Хорошая деталь. Я так и подумал: хорошая деталь. Потом она заплакала, и я подождал, пока она отвернётся к окну, и дописал: «зовёт Люсей». Это не воровство. Слова принадлежат тому, кто их удержит. Она бы всё равно забыла — люди не помнят, что говорят на кухне в одиннадцать вечера. Через год я спрошу её про Люсю, и она пожмёт плечами. Я сохраняю. Я как та коробка на антресолях, куда складывают чужие фотографии, и потом внуки благодарят. Так я себе это объяснил. На лестнице уже, спускаясь. Вечером перечитал. Почерк дёрганый, буквы налезают. Между «Люсей» и «соседка из 4-го» — клякса, я слишком сильно вдавил. Хотел вычеркнуть. Не вычеркнул. Утром переписал набело, ровным почерком, в чистую тетрадь. Кляксу не переносил. Добавил от себя, что за окном шёл снег, хотя снега не было, был октябрь и сухо. Со снегом лучше. Она звонила в среду, спрашивала, как я. Я сказал, что работаю.