Мою чашку, ту, из которой пила мать, и вода бежит, и я держу руку под струёй, пока пальцы не начинают ныть, потому что вспомнил: она звонила в четверг, а я не взял трубку, я стоял в очереди в аптеке и подумал — перезвоню, перезвоню вечером, и вечер прошёл, и пятница прошла, и в субботу позвонил брат. Вот и всё. Вытираю чашку. Ставлю на полку, хотя у неё чашка стояла на подоконнике, и в кухне у меня ничего от неё нет, кроме чашки и привычки резать хлеб на доске, а не на тарелке. Не знаю, о чём она хотела сказать. Может, про давление. Может, про соседку, которая опять залила ей потолок. Может, ни о чём — она звонила и ни о чём, дышала в трубку и спрашивала, ем ли я, и я злился, и говорил, что ем, мама, ем, и смотрел в окно, и ждал, когда можно будет положить трубку. Теперь могу. Кладу телефон на стол. Он молчит. Иду к окну, во дворе дети гоняют мяч, мяч бьёт в стену, и стена отдаёт звук обратно, и я считаю удары, как считал в детстве, когда она ждала меня к ужину, а я не шёл, и она кричала с балкона моё имя, и двор слышал, и я делал вид, что не слышу. Поворачиваюсь. Сажусь. На столе лежит хлеб, доска, нож. Режу.