07:12. Кофе остыл, потому что я говорил. Мы сидели у окна, я рассказывал что-то про работу — не помню что, честно. Что-то важное на тот момент. Она держала чашку двумя руками и смотрела чуть левее меня, на стойку, где парень протирал молочник. Я закончил. Спросил: ну, что скажешь? И вот тут — ничего. Она поставила чашку. Провела пальцем по краю блюдца, собрала крошку, положила её на салфетку. Сколько это длилось? Четыре секунды? Шесть? Я потом много раз пытался посчитать. Вот что мне интересно. Почему я всё понял? Не было же ни одного слова. Никакого знака, который можно было бы предъявить в суде. Крошка на салфетке — это не аргумент. Может, я всё придумал? Может, она просто задумалась о своём, о ключах, забытых дома, а я в эту пустоту насыпал свой собственный страх — и получил ответ, которого не было? Но нет. Я же видел, как она набрала воздух — и не сказала. Это отдельное движение, у него своя форма. Человек, который собрался говорить и передумал, выглядит иначе, чем человек, который просто молчит. Или мне так удобнее думать. Что она мне что-то сообщила, а не просто отсутствовала. Не знаю. Мы досидели ещё минут двадцать, говорили про её сестру. Крошка так и осталась на салфетке. Я почему-то запомнил именно её — маленькую, коричневую, от круассана.