Нет, я не про то. Не про сам подъезд. Про то, что я стоял в трёх шагах и держал пакет с молоком, и молоко было главное. Двое у мусорных баков. Один — в куртке не по погоде, второй — в чём-то сером, я не запомнил. Между ними полметра, потом меньше, потом уже ничего. Дальше — только звуки и вещи. Шапка на асфальте, козырьком вниз. Крышка бака, откинутая, дрожит. Чужая перчатка отдельно от руки. Тот, что в куртке, лицом к стене — и стена ближе к его щеке, чем обои к моей ладони. Второй сверху, локоть у чужого горла, и весь вес в этом локте. Тишина между ударами длиннее самих ударов. Слышно, как у кого-то в кармане мелочь. Я — статуя с молоком. Дома, в том дворе, я бы уже орал. «Э, э, вы чего». Голос был бы свой, привычный, и слова готовые, и никто бы не оглянулся на мой акцент. Здесь у меня есть слово «полиция» и слово «пожалуйста». Всё. Пока я собирал из них фразу, всё кончилось. Кто-то сидел на бордюре, кто-то ушёл за угол. Никто не смотрел на меня. Потом ещё долго — запах их пота, кислый, незнакомый, не такой, как у нас. Хотя, наверное, такой же. Дома пакет протёк. Ставил в холодильник — дно мокрое, тонкая струйка вдоль полки, и я вытирал её тряпкой, которая пахла чужим порошком.