Марина из соседнего отдела говорит: ты в порядке? У тебя лицо, как будто тебе позвонили из налоговой. Я говорю: всё нормально. Она кивает и уходит греть суп. А до этого — минут за сорок — я сидел на кухне и слушал, как Костя объясняет мне, почему на его должность взяли меня. То есть не так. Он не объяснял. Он сказал одну фразу и потом просто размешивал сахар. Долго. Ложка стучала по стенкам, и стук был громче любого продолжения. Я успел прочитать состав на пачке крекеров. Дважды. Там аромат сливочный, идентичный натуральному. Он размешивал сахар в чае, который вообще-то пил без сахара — я это знал, я полтора года сидел напротив. Я хотел сказать, что не просил. Что мне сообщили в четверг, и в четверг я думал в основном про то, что теперь будет своё окно. Про окно я думал минут двадцать. Про Костю — нет, ни минуты, и вот это уже было по-настоящему стыдно. Но я ничего не сказал. И он ничего. Потом он поставил чашку в раковину, не вымыв, хотя всегда моет, у него в шкафчике своя губка, отдельная, чтобы не общей. И вышел. Марина спрашивает: точно нормально? Я говорю: да, просто не спал. В раковине стоит чашка. Я почему-то до сих пор её не убрал.