В кухне офиса, у кофемашины, Алекс стоял спиной к двери и ждал, пока закипит вода. Я вошла тихо - он не услышал. И я увидела то, чего, наверное, видеть не должна была. Он не улыбался. Руки лежали на столешнице, пальцы чуть подрагивали, и он смотрел в одну точку - на край чашки, на тёмный ободок от старого кофе. Губы его двигались. Он повторял что-то одними губами - коротко, снова и снова, будто прокручивал. Я разобрала: "...тридцать процентов... в третьем квартале... тридцать... тридцать..." Он пробовал слово на вкус. Как будто проверял, не споткнётся ли. Как будто искал в нём звук, который когда-то сидел у него в горле и не хотел выходить. Мне показалось это очень знакомым. Вода закипела, и в ту же секунду на пороге появился кто-то из отдела. Алекс обернулся. Лицо его мгновенно приобрело дружелюбный вид: широкая улыбка, и шутка наготове. "О, ты за кофе? Я тут как раз философствую о том, что эспрессо - единственный честный напиток: он не притворяется, что он чай". Смех. Кто-то хлопнул его по плечу. Он ответил чем-то ещё, ещё быстрее, ещё громче. И вышел в коридор. Я осталась, и заметила, как он на выходе, у двери, на секунду прикусил губу - то ли от досады, то ли от облегчения. И как потом, уже в коридоре, обернулся - быстро, проверяя, не слышал ли кто, как он репетировал. Никого. Он выдохнул и снова надел улыбку. В голове засела мысль, что я уже где-то это видела. И наконец вспомнила. Моя сестра в детстве картавила, и долгое время занималась с логопедом,потому что её сильно дразнили в детстве. Я помню это её ежедневное проговаривание слов. Он не картавит. Уже давно нет. Но каждый день, перед каждым разговором, всё ещё проверяет каждое слово - не на слух, а на страх. И каждый вечер, оставшись один, он, наверное, снова и снова прокручивает: что сказал, как сказал, кто как посмотрел. Потому что где-то внутри всё ещё сидит неуверенный в себе мальчик, над которым смеялись, - и этот мальчик не верит, что теперь можно просто говорить.