Тянет за рукав: «Ну когда уже?». Бабушка держит его за плечо, чтобы не лез под колёса, а он вырывается, потому что вон там, в конце платформы, что-то шипит, и надо это увидеть. Поезд. Зелёный, длинный, длиннее нашего двора. Из окон машут, и он машет тоже, всем сразу, вдруг кто-то из них папа. Папа должен приехать. Бабушка сказала: приедет, когда снег растает. Снег растаял ещё в марте, сейчас он сосчитал. Пахнет железом и пирожками. Тётенька в оранжевом жилете гремит лопатой. Мальчик присаживается посмотреть, как из-под вагона капает, и бабушка дёргает его вверх. «Стой рядом». Он стоит. Три секунды. Потом снова тянет. Старик сидит на лавке. Чуть поодаль от толпы, потому что ноги, и потому что так лучше видно четвёртый вагон. Он сюда ходит по вторникам. Ни к кому. Просто в этот час приходит тот же поезд, что и тогда. Рукав пальто протёрся на локте, он замечает это только сейчас, разглядывая. Мальчишка внизу дёргает бабку, бабка держит. Он тоже держал. Потом отпустил, потому что Лена сказала: не надо, сцен не надо. И он не сделал сцены. Пожал руку. Поезд тронулся, и она не обернулась, а может, обернулась, но он уже смотрел на свои ботинки. Ботинки были новые. Сорок лет назад. Проводница свистит. Мальчишка кричит «папа!» кому-то в окне, и старик смотрит туда же, хотя знает, что там никого. Поезд уходит. Он ещё сидит. Потом достаёт из кармана карамельку, разворачивает, и бумажка шуршит громче, чем надо.