«Это отдашь кому-нибудь, кто шьёт», — сказала тётя Лена и поставила передо мной жестяную коробку из-под монпансье. Мы разбирали бабушкину комнату третий день, и коробка была последней вещью на подоконнике. Я открыл. Внутри пуговицы. Штук двести, наверное. Перламутровые, с четырьмя дырками. Обтянутые коричневым сукном, от пальто. Одна металлическая, с якорем, явно с чужой формы. Три чёрные, крупные — это пальто я знаю, она носила его до самого конца, и оно висело в прихожей ещё в марте. Тётя Лена ушла на кухню звенеть посудой. Я сидел. Перебирал. У пуговиц есть звук, если пересыпать их из ладони в ладонь, — сухой, стеклянный, немножко как дождь по жестяной крыше. Пахло от коробки пылью и почему-то валидолом. На дне лежала бумажка, сложенная вчетверо. Развернул: «от синего халата — 2 шт., от Мишиного пиджака — запас». Миша — это дед. Пиджак сгорел вместе с дачей в девяносто восьмом. Пуговицы остались. Тётя Лена вернулась, встала в дверях с полотенцем. — Ну что, отдаём? Я закрыл крышку. Она щёлкнула — этот щелчок, оказывается, я тоже помню. Поставил коробку не в пакет для раздачи, а в свой рюкзак, в тот карман, где ключи. Тётя посмотрела на рюкзак. Потом на меня. Полотенце в руках она свернула, развернула, снова свернула. — Ладно, — сказала она. — Там ещё нитки есть. В нижнем ящике. Она пошла за нитками. Я остался сидеть с рюкзаком на коленях, и в кармане у меня негромко шуршало.