— Ты чего в темноте сидишь? — Так. Свет от вытяжки, жёлтый, узкий. Она сказала «так» и не стала включать верхний. Половина двенадцатого. В кастрюле остывал плов, который она сварила на завтра, для всех, — и ела его сейчас, стоя, из кастрюли, вилкой, не накладывая. Разговор с сыном пошёл криво, и она не стала перезванивать. Вот это, наверное, и было главное. Но объяснить себе получалось иначе: рис бы всё равно завтра переварился в микроволновке, а сейчас он ещё живой, и жир на баранине не застыл. Это забота о еде. О продукте. Мать её так же делала — снимала пробу три раза, потом четыре, потом просто стояла у плиты и ела, и никто не считал это едой. Вилка стукнула о дно. Она замерла — не разбудить бы. Завтра можно доварить вторую партию, кто заметит. Морковь есть. Мяса, правда, нет, но можно и без мяса, дети всё равно выбирают морковь. Она подумала: я же не украла. У себя же. Мысль была удобная, и она её подержала подольше, как тёплую тарелку в ладонях, пока не остыла. Ещё одну вилку. Последнюю. Потом накрыла кастрюлю крышкой, повернула её так, чтобы ручка смотрела к окну — как всегда стояла, — и вытерла бортик пальцем. Палец облизала. В раковине лежала одна тарелка, чужая, с утра. Она её мыть не стала.