Однажды я нашёл в ящике стола отцовский пропуск на завод — картонка, ламинат отслоился по углу, фотография с обрезанным уголком. И под ним — три копейки, пуговица от плаща, скрепка, проржавевшая насквозь, катушка ниток номер сорок, серая. Я всё это разложил на столе и стал думать не о нём, а о том, как в шестнадцать вытащил у него из кармана пиджака двадцать пять рублей. Не всё сразу. Сначала три. Потом пять. Потом двадцать пять, потому что понял: он не считает. Я тогда объяснил это себе так: он всё равно пропьёт. Формулировка была именно такая, я её помню дословно, я её выстругивал по дороге в школу, обкатывал, как леденец за щекой. Он всё равно пропьёт, а я куплю кассету. И кассету я купил, «Наутилус», переписанную с переписанного, шипящую. Слушал её, лёжа на полу, и всё было честно. Он не пил. Он выпивал по субботам с Витькой из третьего подъезда, и всё. Это я знал уже тогда, но знание лежало отдельно, в другом ящике, как лежат отдельно ключи от квартиры, где ты больше не живёшь. Потом он искал эти деньги. Ходил по комнате, хлопал по карманам, спрашивал мать. Я сидел и делал уроки. Я даже помог искать — под диваном, под ковром, я честно шарил рукой в пыли и вытаскивал оттуда пробки, окаменевшую конфету, чей-то носок. Запах его пиджака: табак, но не сигаретный, а какой-то трубочный, хотя трубки у него не было. И ещё сукно. Мокрое сукно осенью. Пропуск, кстати, я положил обратно. Скрепку выбросил. Пуговица где-то тут.